Ментальность русского человека закладывается с детства. С глубокого детства. С колыбельной, которую поет мать перед сном. С потешек и прибауток, сопровождающих первые детские игры. С первой книжки, прочитанной малышу любящим взрослым.

Ребенок сидит и рассматривает яркие картинки, а рядом звучит родной голос, и отдельные знакомые слова потихоньку складываются в связный текст, как правило, в сказку. Любимая книжка читается многократно, происходит чудо узнавания. Ребенок радуется тому, что он знает, что будет дальше. Он связывает то, что говорится сейчас, с тем, что было раньше, – он открывает сюжет.

Первые сказки более чем просты. Они выглядят примитивными – потому что короткие, потому что часто построены на повторении, потому что впитались в нашу душу с самого детства, и мы, не задумываясь, проходим мимо их образов. А ведь это древние, очень древние сказки. В них заключена древняя мудрость.

Наши предки не знали литературы в современном смысле этого слова – литературы как выдумки. Они не слагали тексты просто так, на потеху. Да и поначалу сказки предназначались не для детских ушей. Дети просто просочились в круг взрослых, как они просачиваются до сих пор; взрослые еще больше повзрослели, встали и ушли, а дети остались со сказкой.

Давайте попробуем поглядеть на старые сказки по-новому, увидеть их, словно впервые, вытянуть из них мировидение наших предков. В результате мы узнаем, чему сказки учат наших детей. Чему они научили нас самих.

"Курочка Ряба" – с этой сказки для большинства из нас начиналась Большая литература. "Курочка Ряба" да, пожалуй, еще и "Репка" – вот сказки, приходящие к нам с первым пониманием слов. Что может быть проще "Курочки Рябы"? Представим себе деревенскую жизнь. Корова, лошадь стоят дорого, требуют значительных средств и сил на свое содержание. А курочка есть в каждом доме, даже и в самом бедном. Курочка, яичко, мышка – элементарный набор слов, они и теперь легко усваиваются малышом, хоть малыш теперь по преимуществу горожанин. Сказка ритмически организована, проскальзывает рифма – это еще не совсем сказка, а наполовину потешка. Но, в отличие от потешки, здесь уже законченная история – с зачином, трагической коллизией и развязкой. Развязка удивляет взрослого человека. По ходу повествования это должен быть счастливый конец, но взрослое сознание восстает против подмены золотого яичка простым, ему кажется это несправедливым, чуть ли не обманом. Однозначно истолковать "Курочку Рябу" невозможно. Мы просто постараемся оценить ее с христианских позиций и попытаемся дать христианскую интерпретацию. Надо также отметить, что, как всегда, существует несколько вариантов сказки, в том числе и с разной концовкой. Мы будем пользоваться вариантом, ставшим классическим.

Итак, по порядку.

Жили-были дед да баба.

Почему не муж и жена? Женщину в деревне могли назвать бабой независимо от ее возраста, но про мужчину молодых и даже средних лет сказали бы – "мужик". Дед – это все-таки ссылка на возраст. Показательно, что в сказке их всего двое – дед да баба, иные люди отсутствуют. У них могли быть дети, но по тексту понятно, что даже если дети и живы, с родителями они не живут. Пара стариков вообще вырвана из мира, они заключены в своем отдельном мирке. Например, им не к кому обратиться за помощью. Легко представить себе вымершую, стоящую на отшибе деревню, где обитаемой осталась только их избушка.

И была у них курочка Ряба.

Стало быть, жили старики бедно. Всей животины у них и было – лишь одна курица. Не случайно они в ней души не чаяли, не курицей ведь называли – курочкой. Курочка же была самая простенькая – рябенькая, беспородная. Зато – яйценоска. Баловала стариков яичком, разнообразила их поневоле вегетарианский стол.

Снесла курочка яичко – не простое, а золотое.

Опять эта уменьшительно-ласкательная форма. Можно представить, как радовались старики каждому яичку. И вот загадка – яичко оказалось не простым, а золотым. Ход их жизни, казалось заведенный раз и навсегда, оказался нарушен. Возможно, здесь подсказка: постоянство обманчиво, пока жизнь длится, все может перемениться – стремительно и в самый неподходящий момент. Высоко стоящий может упасть, а павший может подняться. Здесь старикам посылается чудо. Золотое яичко из-под обычной курицы должно восприниматься как чудо даже на бытовом уровне, без каких-либо философских усилий. Вряд ли старикам приходилось когда-нибудь раньше держать золото в руках, они могли вообще его никогда не видеть, но слышать о нем они должны были наверняка. Во всяком случае то, что это яичко – не простое, достаточно очевидно. И каковы их действия?

Дед бил, бил – не разбил. Баба била, била – не разбила.

Слушатель сказки – современный взрослый человек – назовет такое поведение неадекватным. В чем же признаки неадекватности? Дед, а за ним и баба не могут выйти за рамки стереотипа. Они пытаются разбить золотое яичко, т.е. обращаются с ним так же, как обращались до этого с обыкновенными яйцами. У них просто нет в запасе других действий. С одной стороны это – наивность и даже невинность. Нынешний прагматик, зная цену золота, уж верно нашел бы способ обратить чудо в богатство. Однако с другой стороны, дед с бабой попросту не вмещают выпавшее на их долю чудо. В итоге, чудо оказывается им не надобно.

Мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось.

Сказка не держит на мышку зла. Бежала ведь не какая-нибудь мышь зубастая, а мышка – привычное и домашнее существо. И яичко столкнула она не по злому умыслу, а по воле случая – просто хвостиком махнула не к месту. И вина за случившееся лежит не на мышке, а на деде с бабой – оставили яичко без присмотра, да еще не положили в корзинку, а забыли на столе или на лавке, видимо там, где у них не получилось его разбить. Приходится констатировать небрежение к чуду. Если попервоначалу яичко казалось особенным и вызывало интерес, то потом чудо приелось, тем более, что от него не удалось получить утилитарной пользы. И не востребованное чудо уходит. Мышка здесь – лишь физическая причина, не пробеги она мимо, случилось бы что-нибудь другое.

Дед плачет, баба плачет…

Им жалко яичка? Конечно, жалко. К тому же, наверное, и досадно: оказывается, можно было его разбить, видимо, они просто не так к этому подошли. Однако хочется верить, что все эти мысли, кажущиеся нам естественными, для деда с бабой из глубин нашей истории были немыслимы. Причина их слез, если следовать логике отношений человека и чуда, в другом. Это – раскаяние. Приходит осознание, что чудо отобрано в силу их неготовности его принять. Это ощущение их внутреннего несовершенства, духовной убогости, сожаление по поводу утраты не золота как такового, а – небывалого, явления нездешнего порядка бытия, и исторгают их плач.

…а курочка кудахчет: "Не плачь, дед, не плачь, баба, – я снесу вам другое яичко, не золотое, простое".

Плач оказывается услышан. Надо обратить внимание на то, кто произносит слова утешения. В сказках животные часто разговаривают – между собой, а иногда говорят и человеческим голосом. Но эта способность говорить, как правило, дается изначально, с первых слов сказки. Начало же "Курочки Рябы" не предполагает ничего подобного. Появление золотого яичка воспринимается как игра случая: вот и на долю деда с бабой выпало счастье. Но курочка заговорила (вернее закудахтала, и ее кудахтанье вдруг стало понятно человеческому слуху). Теперь выясняется, что курочка – не пассивный проводник случайностей, а деятель. В ее воле снести простое яичко, а стало быть, и – золотое. Курочка становится мистическим существом, именно ей адресованы покаянные слезы деда и бабы, и она принимает их покаяние. В образе курочки мы обретаем своего рода духа-охранителя, однако это, видимо, наносные черты, в основе же – образ кормилицы-благодетельницы.

Коллизия сказки завершается восстановлением исходного состояния. Старикам обещается простое яичко – т.е. пропитание, хлеб насущный. Они не пропадут с голоду, хотя чудес, видимо, больше не увидят. Наш искушенный ум видит в этом трагедию, тогда как задача курочки – не покарать деда с бабой, а утешить. Они-то испугались, что по своему небрежению лишились благорасположения матушки-кормилицы полностью. И курочка возвращает им надежду, что она не оставит своим участием стариков. А золотые яички, столь вожделенные нами, стали бы опять лишь искушением, тяжелым и напрасным.

Сказка, конечно, содержит много языческих черт. Чего стоит только один образ курочки, стремящийся слиться с образом домашнего божества. Можно также выстроить целую теорию вокруг того, что представляет из себя золотое яичко, ведь яйцо – символ начала мироздания, новой жизни, непостижимого. Какой простор для истолкований! Однако при всем при том, мораль сказки, поведенческая модель деда с бабой и интонации не противоречат христианскому мировосприятию. Сказка тепло ложится на сердце, учит добру, учит довольствоваться малым, приучает к пиетету перед чудесным. На языческие же моменты можно внимания не обращать, они явно стоят не на первом плане.

"Репка" – тоже самая ранняя сказка, соперничающая в этом отношении с "Курочкой Рябой". В "Репке" также есть элементы рифмы: дедка – репка, внучка – Жучка, Машка – мышка. "Репку" легко превратить в игру: ребенок с удовольствием разводит ручки на словах "большая-пребольшая", а говоря "вытянули репку", его можно выдернуть из-за стола, подкинуть в воздух или прижать к себе. Веселье гарантировано, оттого и сказка – в числе любимых. Наконец, "Репка" – одна из первых считалочек. Ребенок учится прибавлять элементы, навыкает к счету, даже еще не зная названия чисел. Попробуем же приглядеться к сказке подробней, чтобы найти в ней нечто полезное и для христианского воспитания.

Посадил дед репку.

Примечательно, что героями сказок часто (если не чаще всего) выступают те, кто обычно оказывается на периферии социальной жизни. Сильный и самоуверенный терпит поражение, а слабый и неудачник берет верх. В противовес грубой реальности сказка встает на защиту слабых. Вот и здесь репку сажает дед. Старость на дворе, какой из него огородник! Так и видишь согбенного старичка, устало тыкающего заступом в твердую землю.

А почему именно репа? Совсем не случайно. Репа в Древней Руси была основной огородной культурой. Еще не было американского гостя – картошки, не было даже капусты, но репа была. Из нее готовили похлебку, с ней пекли пироги, ее квасили, как теперь капусту, даже был такой освежающий напиток – из репы, рецепт которого ныне утерян. Наконец, вошедшая в поговорку знаменитая пареная репа, которая приготовляется действительно просто, а такая сладкая на вкус. Это сейчас сахар легко купить в магазине, а в древности сладкое было изысканным лакомством. Популярность репы в Древней Руси объясняется прежде всего ее неприхотливостью. Только снег сошел, еще грядут заморозки, еще только апрель, а уже можно засевать репу. И скороспелка она – через два месяца собирай урожай. И урожай приятный – сажаешь в землю семечко, а вытягиваешь овощ иной раз до двух килограммов весом. И потому в сказке она – репка, кормилица. Ласково так, – русский народ умел быть благодарным.

А может быть, не только поэтому. Ведь по сказке выходит, что дед только одну репу с таким трудом тащил из земли; стало быть, и сажал он только одно семечко. Картинка получается такая. Осталось у деда к весне только одно семечко репы. Наверное, не мог он на него надышаться. С какой любовью, с какой тайной надеждой сажал он его в еще холодную землю. С каким замиранием сердца следил за набуханием желтого плода. И Бог его не обидел, не посрамил надежды. Бог послал ему чудо.

Выросла репка большая-пребольшая. Пошел дед репку рвать: тянет-потянет, вытянуть не может!

Какая большая уродилась репка, мы понимаем только после фиаско деда. О подлинных размерах репки дед и не подозревал. Иначе бы инстинкт огородника не позволил бы репке "перезреть", она была бы выдернута в самом начале роста, и сказки бы не сложилось. Но, спрятавшись в земле, репка обманула деда, и всех его сил (а тянул он свою добычу наверняка азартно и рьяно) не хватило, чтобы получить урожай.

Явное чудо (небывалая репка) пришло обыденно и незаметно. Да и само оно оказалось связано с самой что ни на есть прозой жизни – с заботой человека о пропитании, о хлебе насущном. Однако это простое чудо способно научить многому. Во-первых, оно потребовало труда: чтобы заполучить репку, ее надо все-таки добыть из-под земли. Во-вторых, оказывается, человеку не следует слишком уж полагаться на себя. Казалось, как бы не дряхл наш дед, а с репой любой справиться должен. Не тут-то было! Не в нашей власти решать, к чему у нас достанет сил, а к чему – нет; решает Бог. В-третьих, никогда не следует унывать. Дед, конечно, расстроился, но тут же нашел выход из положения.

Позвал дед бабку. Бабка за дедку, дедка за репку – тянут-потянут, вытянуть не могут!

Уроки чуда продолжаются: человек не должен быть гордым, при необходимости он должен уметь звать на помощь. Дед зовет бабку. В мире традиции, откуда к нам пришли сказки, бытие структурно организовано и имеет иерархический характер. Дед, безусловно, – глава семьи, а значит, бабка, его жена, у него в подчинении. Выходит, за помощью дед обращается к тому, кто иерархически ниже его и тем выказывает свою слабость. Что ж, больше ему рассчитывать не на кого. Но много ли толка от бабки? Сил у нее не более, чем у деда, а скорее всего, и поменьше. И репка остается в земле.

Мы слишком хорошо знаем эту сказку и поэтому теряем драматизм ситуации. Структурно сказка разбита на эпизоды с участием тех или иных лиц, и после каждого эпизода возникает пауза. Слушателю (представим, что он слушает "Репку" впервые) заранее неизвестно, будет ли следующий эпизод. Останутся дед (или уже дед и бабка) у "разбитого корыта", или выход все-таки будет найден.

Позвала бабка внучку. Внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку – тянут-потянут, вытянуть не могут!

Оказывается, дед с бабкой не так уж и одиноки. У них есть внучка. Примечательно, что внучку зовет бабка, а не дед. В соответствии с иерархией традиционного мира девочка находится в непосредственном подчинении у взрослой женщины, старшей на женской половине дома. Но внучка-девочка – еще ребенок, не много она прибавляет к совместным усилиям деда и бабки. Репка по-прежнему в земле, а кажется, использован уже последний резерв. Драматизм возрастает.

Позвала внучка Жучку. Жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку – тянут-потянут, вытянуть не могут! Позвала Жучка Машку. Машка за Жучку, Жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку – тянут-потянут, а вытянуть не могут!

Нет, не полностью опустел еще дом. Кончились люди, но остались четвероногие их друзья. Интересно, что дед, бабка и внучка безымянны, а собака и кошка названы по имени. Этим подчеркивается, что они не случайны, не просто какие-то собака и кошка с улицы, а почти члены семьи, жители этого дома. То, что внучка зовет Жучку – товарища своих игр, довольно закономерно. Но когда очередь доходит до Жучки, кого ей позвать? В доме осталась лишь кошка, а ведь известно, как ладят кошка с собакой. И вот чудо-репка перестраивает мироустройство, на смену вражде приходит мир. Жучка зовет, и Машка приходит. Проверка на верность хозяевам, а по большому счету – проверка, можем ли мы забыть наши нелицеприятия перед лицом общего дела, может ли быть у нас это самое общее, а с другой стороны: можем ли мы и такое – прощать врагов.

И вот самый пик трагедии: все в сборе, а репка не выходит. Кого звать?

Позвала Машка мышку…

Кто такая мышка? Если все остальные участники похода за репкой проживали в доме на законном основании, то мышка – жилец незаконный. Подпольщица и воровка. Ведь и кошку заводят в доме, чтоб приструнить мышей. Машка зовет мышку, это – как если бы полицейский стал звать на помощь преступника. Налицо нарушение установленного порядка вещей, своего рода попрание справедливости. По справедливости, должна была думать Машка, тебя следовало бы поймать и съесть, а не давать тебе вцепляться в мой хвост. Но и мышкин поступок – чуть ли не предательство. Ради каких-то будущих благ, довольно сомнительных (угостят ли мышку репкой – еще вопрос, а вот Машка угоститься ей может), мышка устремляется на помощь своему злейшему врагу. Даже не врагу в нашем людском понимании этого слова, мы ведь навыкли считать врагами довольно приличных людей, а убийце, лиходею и мышкоеду. По мышиной справедливости, кошке следует желать всяческого зла. Пусть мучается с репкой, мышка может законно потешаться над этим забавным зрелищем.

Итак, справедливость пришлось оставить. Ради чего? Не ради личной выгоды Машки (не едят кошки репу), да и выгода мышки, как уже было сказано, просматривается с трудом. Бабка, внучка, верная Жучка, Машка и мышка пришли на выручку к деду в первую очередь ради любви. Чудо-репка выявила, что в этом доме живут в мире и согласии, и каждый готов потрудиться, а то и пострадать за ближнего своего. А в случае с мышкой – и за врага. Смилостивилась мышка над теми, у чьего стола ей доводилось кормиться. А милость, она – выше справедливости. Тут-то и раздалась земля, выпустила репку.

Сказка по своей сути получается глубоко христианская. Мирная и светлая, и после нее так хорошо на душе.

"Теремок" – еще одна сказка-считалочка, сказка-развлекалочка. К теремку подходят все разные, так здорово говорить за них на разные голоса, – детишки радуются.

А если задуматься, в сказке – загадка на загадке. Первая: сам теремок. Что он такое, откуда взялся? Стоит в поле, у всех на виду и – пустой. Существуют варианты, снимающие эту несуразицу, только тогда это уже и не теремок вовсе, а рукавичка или, скажем, кувшин. С ними все просто: ехал мужик, обронил с воза и не заметил. Правда, можно сказать, что варианты эти – довольно поздние. Изначально в сказке людей не встречалось, а сказки про зверей – самые древние сказки, несущие в себе архаические взгляды на мир. И если более позднее сознание нуждалось в рациональном объяснении появления теремка, архаическое строилось совсем на других принципах. Оно оперировало не определениями, а символами. Вот и теремок – такой символ. Что видел в теремке наш предок, сочиняя эту сказку, гадать не берусь. Более интересно посмотреть, можно ли прочитать его в христианском ключе.

Итак, стоит в поле теремок – явное чудо, и подходят к нему разные звери, вернее, начинается все с насекомых: муха-горюха, блоха-попрыгуха, комар-пискун. Ну, эти, понятно, в любой теремок влезут. Потом появляется мышка-норышка. И ей теремок подходит. Дальше – лягушка-квакушка. А ведь в теремке ей целый завтрак собрался: муха, блоха, комар. И этот завтрак зовет: "Ступай к нам жить". Враг прощен и уважен. Лягушка лезет в теремок, оставив за порогом все скользкие мысли. Начинается другая жизнь.

Исходные размеры теремка невелики – не случайно поздний вариант делает из него рукавичку. И вот прискакал зайка-поплутайка. Его габариты к теремку явно не подходят. Что же, обитатели теремка его все равно приглашают к себе, а теремок вмещает и зайку, являя свои чудесные свойства. Следом идут хищники – лиса и волк.

У волка и имя-то страшное – "из-за кустов хватыш", но не пугаются насельники теремка его имени. Теремок укрывает всех, лиса мирно уживается рядом с мышкой, а волк – рядом с зайцем. Нет жертв, нет преследования; теремок являет собою иное пространство, иной способ организации мира. Но в то же время дверь в это инобытиё открывается из нашей повседневности. Теремок доступен каждому, кто постучится, а потому – уязвим. Рано или поздно приходит медведь.

Медведь – самое грозное животное русской земли. От разъяренного медведя спасения нет – убегающего догонит, речку переплывет, на дерево влезет. В ближней схватке один на один у медведя преимущество – у него зубы и когти, оставляющие глубокие раны, страшная сила и внушительный вес. И сегодня охотник, выходящий на медведя с ружьем, в какой-то степени рискует жизнью, что говорить об охотнике доогнестрельной эпохи.

Современная культура подарила нам милого мишку – сколько детишек засыпает, уютно обхватив ручками плюшевого медвежонка. За Винни Пухом стоит целая индустрия, почти как за Микки Маусом. Мультипликационные медведи добродушны и симпатичны. Реальный же зверь свиреп. И наши предки, встречавшие медведя в соседнем лесу, об этом были прекрасно осведомлены. Они называли его Хозяин, относились к нему с почтением и страхом. Что, правда, не мешало им устраивать медвежьи охоты; но зато они при этом никогда не именовали его напрямую, а говорили иносказательно – чтобы он не узнал и не затаил зла, – как Хозяину леса медведю приписывались сверхъестественные способности. Само слово "медведь" есть результат подобного иносказания – тот, кто ест мед. Подлинное, древнее имя животного оказалось забыто.

Поэтому неудивительно, что медведь в народных сказках так разительно отличается от медведя из сказок литературных. В "Теремке" медведь – воплощение зла. Это темная, древняя сила, пришедшая разгромить небывалое мироустройство. Медведь не просится в теремок, он даже не дает пригласить себя к новой жизни. Не будучи ничем спровоцирован, он сразу же разрушает, как бы реализуя программу, заложенную в его "титуловании" – "всех вас давишь". (А ведь волк от своей негативной программы отказался!)

Разрушение медведю дается легко, противостоять ему никто не смеет. Сказка кончается печальной нотой. Впрочем, звери погибают только в одном из вариантов, в остальных им удается спастись. Но теремок свое существование прекращает. С некоторыми оговорками в теремке можно увидеть символ Церкви. Он появляется в нарушение природной, естественной закономерности – теремок в поле не к месту. Также и Церковь учреждается не в силу развития человеческого общества, а прямым вмешательством Божиим. Церковь являет собой иную организацию бытия, иные принципы, чуждые житейскому рассуждению. Также и теремок меняет обычные повадки животных. Церковь принимает каждого, оставившего прежнюю жизнь, через покаяние. И в теремке находится место любому. Церковь несет людям радость и умиротворение. И в теремке царит мир, в некоторых же вариантах насельники довольно поют. Церковь претерпевает гонения, и теремок разрушается. Однако "врата ада" Церкви не одолеют, теремок же пал. Правда, в этом можно увидеть иллюстрацию тому, что до преображения всей твари Царство Божие на земле построить нельзя. Во всяком случае, сказка учит, что любовь и взаимопонимание возможны, а также что они заслуживают бережного отношения. Не надо быть медведем – и теремок устоит. Христиански правильная сказка.

"Козлята и Волк" – нынешняя популярность сказки "Козлята и волк" (другое название – "Волк и семеро козлят") основывается на нехитрой морали, которая, кажется, лежит на поверхности: нельзя открывать дверь чужим. В наше сумасшедшее время правило это актуально и необходимо, а поскольку человек склонен придавать текущему моменту наибольшее значение, мы уверены, что сказка говорит именно это, да и сама она сложилась как художественная иллюстрация к данной мысли.

Между тем, "Козлята и волк" – древняя сказка; наш предок, ее сложивший, жил совсем в другом мире, и заботы у него были другие, так что и сказка эта – совсем о другом. Прислушаемся к ней.

Лес. В лесу стоит избушка. В избушке живет коза со своими детушками.

Первое, что бросается здесь в глаза: коза – домашнее животное человека – обходится здесь без своего хозяина. Более того, она живет особняком, в довольно глухом месте. Единственное, что можно довольно легко объяснить, это – лес. Коза – животное неприхотливое, быстро привыкающее к новой обстановке, довольствующееся скудным кормом. Лес беден на травы, но эта бедность козе не помеха, – она свое найдет.

Еще один вопрос. Традиционно козлят в сказке семеро. Но ведь за одно ягнение может быть максимум пять козлят. Современный зоотехник об этом знает, а наш предок, выходит, и не догадывался?

Коза уйдет в лес пастись, а детки дома сидят, из избушки не выходят. Придет обратно – песенку споет, детки узнают маму и отопрут дверь. Песенка работает как пароль. Традиционная культура сталкивалась с проблемой распознавания. Расширение пространств обитания и рост населения привели к необходимости отличать своего, которому можно доверять, от чужого, которому доверять, само собою, не следует. Для этой цели использовались вопросы-загадки, на которые свой человек должен знать правильный ответ. Песенка Козы – своего рода подобный развернутый ответ, это понятно. А вот что странно: почему козлятам надо услышать маму? Видимо, они не могут на нее посмотреть. Что же это за избушка такая?

Рациональных ответов два. Дом козлят – именно что дом козлят, закут. А какие в закуте могут быть окошки?.. Или – сказка древняя, в те времена оконных стекол не знали, слюдяные окна были лишь во дворцах, а через традиционный бычий пузырь много ли увидишь, – свет проходит, и ладно. Да и оконце делалось повыше, чуть ли не под самой крышей, чтобы зверь в него не залез.

Волк подслушал песенку Козы и вздумал ее повторить. Но козлята распознали подлог – и голос у Волка грубый, и текст переврал. Так дверь ему и не открыли. Современная редакция сказки для самых маленьких на этом месте и обрывает сюжет. Задача выполнена, правильная модель поведения озвучена. Но сказка продолжается.

Волк идет к кузнецу и просит перековать ему горло. Кузнец в архаичной культуре – фигура довольно зловещая. В кузнице горит огонь, жарко. Труд кузнеца тяжел, а потому кузнец должен быть недюжинной силы. Наконец, из-под молота выходят знаковые вещи – гвозди, без которых не построишь избы, плуг, без которого не вспашешь поля, оружие, – всем кузнец нужен, но в общине он как-то сбоку, ровно как кузница оказывается в стороне от деревни. И наивная мысль делает единственно возможный для нее вывод: кузнец знается с потусторонними силами, иначе и эта кузнецова жизнь на особицу была бы невозможна.

Перековать горло Волку такому кузнецу-колдуну пара пустяков. А Волк – не дурак: как догадался перековать горло, так и песенку Козы выучил правильно. И вот результат: козлятам ничего другого не остается, как открыть дверь.

Эта сказка не знает чуда. Она глубоко логична, и логика эта нигде не сбоит. Одна сцена следует за другой с той же неумолимостью, с какой жизнь то и дело тыкает нас носом в результаты наших поступков. Козлята съедены, уцелел только один козленок, спрятавшийся в печке, поскольку сказке нужен свидетель. Волк его не искал; видимо, число семь превышало его способности к счету.

Стоит задержаться и обдумать, что же все-таки произошло. Предосторожность оказалась тщетной, песенка-пароль не уберегла. Зло коварно, а добро наивно, и поэтому зло побеждает. Вывод, который отсюда можно сделать: против зла не существует надежной защиты. Но злу можно отомстить.

Коза находит Волка и приглашает его гулять. В другом варианте сказки приглашение исходит от Волка. Как бы то ни было, по пути им попадается яма, в которой горит костер, – видимо, не случайно, – скорее всего, Коза знала, куда ведет своего врага. Она предлагает Волку прыгнуть через костер. Тот не отказывается. Почему? Неужели такой вид досуга может быть ему в радость? Отказаться он просто не может.

Прыгать через костер – обряд древний и глубоко языческий; точный смысл его сегодня, пожалуй, и неизвестен. Возможно, обряд использовался при инициации – посвящении юношей и девушек в полноценные члены племени. Огонь костра означал присутствие на земле (именно здесь и сейчас) высших сил. За огнем признавалась очистительная сила. Но костер и воплощенная в нем опасность могли быть и вышним судом. Костер сам выбирал себе жертву, определяя ей тем наказание. Отказаться от испытания огнем было нельзя – за это могли убить на месте, могли изгнать с позором и навсегда. Волк не мог отступить, это означало бы смерть. Но и обмануть высшие силы не получилось – он падает в костер, его брюхо лопается от жара, и козлята возвращаются к нам живыми и невредимыми. Зло наказано, сказка свою задачу выполнила. Но это – только внешний план.

Что означает чудесное избавление козлят? Каким бы страшным хищником ни казался нам волк, повадки удава ему не свойственны – глотать свою жертву целиком он не может. И наши предки знали это еще лучше нас.

Сказка имеет символический подтекст. Козлят именно семь, поскольку число семь в языческой культуре сакрально. Оно означает законченность, полноту – семь нот, семь цветов радуги, семь дней недели, семь планет (древние Плутона не знали, Земля же в счет не шла). Сказка называется "Козлята и Волк", именно то, что происходит с козлятами (а не с Козой), имеет значение. Но что символизируют козлята?

А ведь козленку можно дать и такое определение: козленок – агнец от козы. Это ведь сейчас ягнятами (агнцами) называют детенышей лишь овечьего племени, а в древности имя агнцев носили как ягнята, так и козлята. "Агнец" – слово, однокоренное со словом "огонь". Оно означает – "жертвенное животное", ведь жертва со времен Авеля приносилась через сожжение. В сказке козлята не сгорают, их ест Волк. Можно предложить два толкования. Первое: Волк – воплощение зла – похищает жертвенных животных. Кстати, объясняется и уединенный образ жизни Козы, – животные, предназначенные к принесению в жертву, должны были пастись отдельно. Преступление Волка – далеко не обычный грабеж, ведь козлят – семь, а это означает, что задачей зла было лишить мир возможностей жертвы как таковой. Фокус, понятно, не проходит.

Второе истолкование. Поедание Волком козлят и есть символическое изображение принесения в жертву. Почему здесь участвует именно Волк, можно понять, расшифровав символику Козы.

Святые дни между Рождеством и Крещением (по-простому – Святки) знают два обряда колядования. Один – христианский: хождение со звездой, исполнение духовных песен. Второй – языческий, когда по дворам ходили ряженые. Маски могли меняться, но маска Козы в этом славянском карнавале должна быть всегда. Иногда в действии участвовала и живая коза. Ее водили по полям, приговаривая "где коза, там и жито". Отсюда видно, что образ козы связан с культом плодородия. Эта связь возникла в наивном (а вернее – в недалеком) языческом сознании из сравнения козы с другим домашним скотом: коза оказывается наиболее плодовитой – приносит до пяти козлят, а ягниться может два раза в год.

Но вспомним мифологию вокруг плодородия у других народов. Например, греческий сюжет с Персефоной. Властитель царства мертвых, Аид влюбляется в Персефону, дочь Деметры, богини плодородия и земледелия, и похищает ее. Деметра горюет и земля перестает родить. Приходится вмешиваться Зевсу, который обязывает Аида отпустить Персефону к матери. Но хитрый Аид устраивает так, что Персефона вынуждена вернуться к нему. С тех пор она две трети каждого года проводит с Деметрой на земле, а потом возвращается в подземное царство, и тогда наступает зима.

Подобная история, связывающая природные циклы с царством мертвых, встречается во многих культурах. Наши козлята ей вполне соответствуют. Волк – посланник загробного мира – поедает козлят, символизирующих живоносную силу земли. Козлята приносятся в жертву установленному порядку вещей, ведь и в греческом мифе похищение Персефоны было санкционировано Зевсом. Но жизнь возрождается; брюхо Волка лопается, и козлята возвращаются к матери.

Сказка глубоко языческая. Она сохранилась в культуре, так же как и обычай рядиться на Святки, благодаря двоеверию – слабости русского народа, не сумевшего переосмыслить свое отношение с природой в христианском ключе. Куда как просто притащить в поле козу и считать, что так ты договорился с природными силами и урожай у тебя уже в кармане. Человек охотно ритуализирует свою жизнь, поскольку внешние действия даются гораздо легче духовной работы. Может быть, и есть своя правда в том, что сейчас сказку все чаще обрезают на первом эпизоде с Волком. То, что происходит дальше, слишком чуждо современному человеку, который все-таки пока больше христианин, нежели язычник.